Нет, это все же дождь гонится за мной.
И пустота, пелена пустоты. Лишь свист в башке, как в выпитой бутылке. Повод пожалеть, что не обзавёлся плеером. Может быть, музыка смогла бы пробить эту глушь. Врубил бы стонущую Пи Джей Харви или инфернальный и лиричный «Баухаус», в свое время Сантимом присоветованный, и брёл бы под этой опостылевшей изморосью, из бесконечного мрака сочащейся. Там ли бриллиантовые небеса? И что там, за небесами? Вечное ничто и бесконечное нигде? Нирвана ли, первыми арицами захваченная, Эдэм ли чудейский, куда русский инквизитор Иосив Санин, фанатизмом ослепленный, братьев своих направлял… А может быть для вечных скитальцев, как и для прирожденных бунтавщиков, загробное царство Яик скрипучие еловые врата отварило… Врядли. Последним в Яик Емельян Пугачев вошел – а немка Екатерина вход замуровала, приказала в Урал Яик переименовать, дабы соблазна больше не возникала. Пустое. Но всегда же хочется выкорчевать к чертям духовные ориентиры для буйных. И это уже соблазн государя. Может быть. И звёзд не видно. Лишь тоскующие волки где-то справа в чащобе завывают, да грохот какой-то приближающийся… Механический грохот. Драндулет с люлькой, набитой упругими полтавскими арбузами.
Заскрипел ручным тормозом. Подобрал. Мотоциклист – крестьянин за спину меня забросил, сигарету стрельнул и погнал в Полтаву.
Ни звезд, ни будущего. Не на что надеяться, нечему молиться. Да и какое всесильное существо, какая стихия услышали бы мои молитвы из под оранжевой каски – менингитки, которую предусмотрительный извозчик прикрепил ремешком к моей никчемной голове. А что… Мокра трасса, ночь, занесет – и пиздец. Неужели! Господи, или что там теперь исполняет твои оперативно-режимные обязанности, неужели когда-нибудь этот липкий житейский сумрак прорежется ослепительно-розовой вспышкой восхода! И прервётся. И во рту появится привкус зрелой калины, устоявшей под первым заморозком. И подуют вересковые ветры. И взор застынет аметистом. А из разорвавшегося кармана высыпется мелочь и начатая пачка жевательной резинки. Господи, неужели ты вычеркнешь меня из перечня проклятых! И кто ты, Господи?
На окраине Полтавы я обменял пачку сигарет на пахнущий раем арбуз. Так ли пахнет Бог? И простился с мотоциклистом, так и не узнав его имя и не рассмотрев лица.
А что, разве бог не может пахнуть арбузом? Полагая, что именно так и он и пахнет. И сам арбуз – это метафора божественной сущности. Полоса темная, полоса светлая, внутри ослепительно красный с нежными розовыми прожилками, но с твердыми косточками.
Ночь уже. Мокрая и густая Полтавская ночь.
Ушел в лесополосу. Рюкзак под голову, «лезет» под ремень, коттон штанов, и спать, спать… Богом больше не пахнет. Остались только корки на обочине, а Бог поселился внутри. Пахнет, почему-то, базиликом. Разве в южнорусских лесах растет базилик… Июльский дождь похож на одеяло. Все дело в ассоциациях. Укрой меня бостоном ливня! Чтоб не снился мне кремлевский ряженый Симеон Бенбулатович, посаженый Грозным на княжение в Москве, в то время как сам Грозный – теперь Иван московский – поселился «за Неглинною на Петровке, на Арбате против каменного мосту старого». В России все всегда одно и тоже. Грабёж, правёж, и поиски преемника. И все равно она мне снится, Россия – с ананасами на кедрах, с малосольными авокадо, и с диковинкой агавой на гербе Тушинского колхозного рынка.
У каждого своя судьба и свой путь.
Дождь прекратился сразу, как только я заснул. Вполне объяснимо: какой смысл донимать того, кому ты уже безразличен. Дождь не на столько паскуден, как хотелось бы некоторым назойливым гражданам, проклинающим воду и исповедующим засуху. Дождь не ливерпульский полузащитник, оказывающий тотальный прессинг на своего ослабшего визави. Дождь любит осторожных. Айвы хочется, вяжущей язык айвы. Во сне. И кажется, что утренние сны способны принести несчастье, но пробуждение в пролеске у дороги – это утро на груди у Венеры! Спросонья хочется поцеловать её упругий коричневый сосок… и я поцеловал землю.
На губах остался муравей. Я раскусил его кислую жопку и окончательно очнулся. Рядом, прям на моих глазах, в режиме реального времени, образовывалась целая колония муравьёв. Рациональный театр. Натуральный тред-юнион жестоких, между прочим, насекомых. «Добрые, трудолюбивые мураши» - отчетливо помню этот привитый в коммунистических школах критинизм. Даже советские муравьи были включены в поддержание идеологической доминанты. Добрые, блядь, существа. В связи с этим вспоминаю проведенный в беззаботном детстве экспромт-эксперимент. Недалеко от муравейника я положил дохлого кузнечика. Через несколько минут на него наткнулся ползущий к рою муравей. Рыжеватый такой. Покружил вокруг трупика, попытался подцепить, не осилил, и позвал за подмогой. В это время я убрал кузнечика. На месте, где лежала добыча, приканал отряд численностью букашек в двадцать. Не обнаружив дичь, насекомые, с некоторым, кажется, разочарованием, отправились прочь, достраивать местечковый коммунизм. Тогда я снова вернул кузнечика на место. Через пару минут его снова обнаружили. Возможно, это был тот же самый муравей. Внешне я их не различаю, но он был таким же прусатско-рыжеватым и вел себя как и тот: нашел, покружился, не одолел, вернулся за подмогой… А кузнечика опять нет. Знаете, что сотворили муравьи со своим, обманутым мною, собратом? Они порвали его на части! Тут же, не сходя с места. Чтоб не лгал и не морочил головенки мирным труженикам. Хотя он им не лгал. Ты уж прости мне мою детскую любознательность, муравей-мученник! Ты не виновен. А все невинно убиенные мчатся, как хрустальные торпеды, прямо в рай, где обилие жратвы и обилие ебливых самок. Добрые, добрые мураши – строители социализма. Карл Маркс, наверное, был муравьиным пророком. Похоже, их креатура. Страшная месть разрушающему термитники человечеству. А хули. Бог для всех исполнен чудо. Аз, как говорится, воздам.
Люди и муравьи живут с различным восприятием времени. Они не воспринимают нас как объект, с которым нужно делить жизненно важные сферы. По этому для муравьев мы не существуем. Для муравьев мы – некая непознанная сила, способная произвольно вторгнутся в их насекомое бытиё, разрушить их жилище, растоптать их женщин и их младенцев и их героев.… И может быть, они отчаянно вопрошают нас: «За что, Господи?!» Но мы не слышим их и продолжаем асфальтировать разбитые земляными трещинами дворы. И я дважды выстрелил в образующийся возле меня муравейник, надеясь, что и наша Великая Нечто выстрелит когда-нибудь в земную пуповину и развяжется живот, и вырвется раскаленная лава, и закончится литература. Две пули вошли в землю и вокруг них сразу же образовалась новая муравьиная структура. Ну не в людей же стрелять, душу отводя… Пара ворон крякнули с испуга. И снова тишь.
А ведь мы тоже не знаем, чем же был на самом деле Тунгусский метеорит… Толи Шива со «Смит и Весоном» игрался, толи дряхлеющий Апполон с меланхолией боролся. Но не в Плутона же шмалять, в самом деле!
За Полтавой пошли деревья дикой алычи и такого же до одури дикого абрикоса. Амброзия для проголодавшегося бродяги. Аж челюсть подвернул, зевая от оскомы!
Через час пешего хода я увидел, идущую параллельно трассе, ту самую знаменитую шестирядную бетонку, на которую приземлялся вернувшийся из космоса «Буран». А еще через двадцать минут ко мне подкатился стальной мастик «Мерседес», хотя я не голосовал. Я вообще не торможу легковые авто, потому что нет на свете особи скучнее и навязчивее, чем путешествующий в собственном экипаже мещанин.
Ошибся. Бывает. Я вообще часто ошибаюсь, основывая мнения исключительно на личной, часто не обоснованной предвзятости. Хотя… Если докопаться до сущности, взглянуть на вещи философски – исподлобья, то я, наверное, все же буду прав. Ведь не случилось в моей жизни некоторых событий, я и по сей день был бы убежден, что видимый всеми нами мир однозначен и безусловен. И мент-оборотень – это не плод гоголевского визионерства, а всего лишь газетный заголовок для статьи об уголовниках в милицейской форме. Разумеется, существуют некие необъяснимые, почти мистические стороны бытия, но они, эти стороны или явления, все же принадлежат к однополосному вектору их материального осмысления. Помоешный голубь не станет помощником депутата от партии КПРФ. Это похоже на взаимодействие понятий «Бога» и «Церкви». Бог невидим, но подразумеваем. А церковь – как материальное отображение той самой божественной «невидимости». Но речь идет об одном и том же. Всегда об одном и том же – о совмещении понятий, с обязательной сдачей прибыли в общаг. Материализм. Диалектика. Одно вытекает из другого. Яблоко падает на голову Ньютона. Вектор понимания не расщепляется, как у шизофреника. На не зависящие друг от друга системы. Между предчувствием, мнением и фактом существует четкая взаимосвязь. И если мы не видим, как именно течет ток по трамвайным проводам, передовая энергию электромотору и заставляя колеса вращаться, то это отнюдь не означает, что пассажиры этого трамвая отправляются в некие недоступные для вульгарного человеческого разума сферы бытия. Они просто не видят силу, которая помогает им волочиться до следующей остановки. До остановки «Восточный мост», например.
Другое дело, если бы вы скучали на той самой остановке, в ожидании того самого трамвая, а перед вами бы вынырнул из осенней асфальтовой жижи белый прогулочный теплоходик… Перекинул бы трап через проезжую часть, звякнул в рынду и отбыл бы далее, оставляя за собой шуршащий кильватер из мёртвых тополиных листьев…
И ошибка – это когда кажется, что к остановке прибывает трамвай под номером «6», хотя на самом деле у замеченного вами трамвая совсем другой номер – «88»,допустим. Просто ошибка. Слабость, неточность зрения. Неверная растасовка фактов. Или банальная предвзятость, как теперь у меня.
За рулём самоходной кареты немецкого производства находился кто угодно, только не праздно путешествующий мещанин. Может быть, он опошлился и станет таким в последствии, но пока это был крепкий плечистый парняга лет тридцати, в черной рубашке с длинным рукавом – две верхние пуговицы расстегнуты, в черных хлопчатобумажных брюках и в черных же мокасинах. На шее у него, чуть проступая из под рубашки, болталась солидная золотая цепь. На левом запястье – отечественные часы «Полёт» в золотом корпусе. Вот так, оглядывая бегло, его вполне можно было принять за преуспевающего «братка», катящего по своей криминальной надобности на «Мерседесе» с тамбовскими номерами.
И базар такой: «Слыш, земляк, где тут пожрать можно?!» - но без бычьего пафоса спросил, просто спросил и широко улыбнулся. В улыбке – весь человек. Чистый русак, без обезображивающих облик примесей душевной инфляции рыночного имажинизма и периферийной англомании. Персонаж для нового писателя – почвенника, если бы такой завелся в местном пост - модерне. От мира сего персонаж. Чуть раскосый, разумеется.
Мне бы и самому очень хотелось узнать, где же тут «пожрать можно». О чем я, собственно, и сообщил случайному знакомому, выясняя попутно направляется ли он к московской трассе и если направляется, то не подкинет ли меня? – Да, именно туда он и катит. Подкинет, чего же?
Перед лобовым стеклом болтается брелок на кожаном шнурке: металлическая фигурка штурмовика – спецназовца в маске, в шлеме, в бронежилете, припавшего на одно колено и прицелившегося из автомата с глушителем. Вряд ли среднестатистический «браток» повесил бы такую ненавистную для него скульптуру перед собственным носом. Из чего я сделал предположение, что мой новый попутчик все же имеет некоторые отношения к темным сторонам жизни, но в той же примерной степени, в которой земский фельдшер причастен к охватившей село эпидемии – он и сам болен, но все же пытается исцелить местных жителей. Федеральный боевик, короче. Спецназовец.
В Краснодаре, насквозь прошитом трассой Москва – Симферополь, мы купили по бутылке минеральной воды, галеты и бастурму. Ничего более съедобного в утреннем краснодарском сельпо не обнаружилось.
Тогда – то я и узнал, что мне повезло. Боец так и сказал: «Повезло тебе, дружище, я как раз в Симферополь еду. Так что если ты не против…» Безусловно, я не был против.
Бойца звали Вадим.
Вместо «спасибо», он говорил «Спаси Господи».
А мною правит Вечное Сегодня.
Спросив разрешения пошарив пультом по радио шкале, я наткнулся – таки – спасибо ангелы! – навсегда, наверное, с будущего будто воплощение, любимое:
«Мы живем, ни на кого не полагаясь
Продвигая по кишке очищающие литры
С нами наши дорогие, и ты, моя дорогая
Надеюсь, тоже с нами, а теперь пошли титры».
Хотя я так и не нашел рационального объяснения тому, как московский панк Родионов заплыл на волны украинского радиоэфира. Может, в натуре, у них «незалёжность»? С чего бы…
В Новомосковске сразу за мостом, на блок посте, нас остановили вооруженные пэпээсники – или ДАИшники бывшие – если быть точным. Никаких претензий у них не было, напротив, они любезно предупредили нас, что на территории практически всей Днепропетровской области орудуют переодетые в старую гаишную форму ни то грабители, ни то вымогатели.
- Обережно, хлопцы. Вони с жезлами, докумэнты отбирають, гроши вымогають… Побачете, не зупиняйтеся – рухуйте соби далее
- Чего, чего «далее»?
- У пэрэд, короче, прите без остановок!
- Тебе ж по – русски говорить удобнее.
- Удобнее, - автоматчик сделал ударение на предпоследнем «е». – Це вони там у Киева заставляют госслужащих на «державной мове» кукарекать. А мы шо, пидчиняемся… Куды денешься.
- Так отсоединяйтесь! В Россию входите.
- Отсоединяйтеся… И шо – с кулэмэтами по лесам ховаться? А-а… Я вот бачу, цигарки у вас якись гарные…
Вадим, который как раз закуривал натуральный американский «Parliament» с желтым фильтром, протянул менту сине-серебряную пачку с оставшимися сигаретами вырулил на трасу, приговаривая : «Знаю я этих «гаишников». Поглядим, может старые знакомые».
Днепропетровск обошли справа.
Не солгали менты постовые. В первой же, раскорячившейся за Днепропетровском деревней, замаячил белый «жигулёнок». В кустах и трое ухарей на дороге - с жезлами, как и было сказано, с бляхами на груди, но без оружия. Один изображал водителя, двое других работали под инспекторов. Старший – в капитанских пагонах.
Завидив этот пикет гоп-стоп-менеджеров, Вадим рассмеялся: «Старые знакомые! Надо о себе напомнить».
Подкатились с пафосом, как Джордж Буш – мелкий на электротабуретке для гольфа. Ряженые обрадовались, глазенками заискрили, но, разглядев выходящего из авто Вадима, опали взором и натужно заулыбались. Вадим веселился:
- Ну что, рэкетиры! Со старшего триста, с остальных по сто!
- Вадик, Вадик! – безо всяких украинизмов затрещал ряженый в капитана – А мы ж тебя ждем! Первачок заготовили на лимонных корочках. Нам с поста маякнули, что ты едешь.
- С какого, нахрен, поста? – усмехнулся боец – Тебе только урки с вышки лагерной цинкануть могли, что я еду!
- Ну что ты, Вадик, ну что ты, говорю – безостановочно дребезжал ряженый, от чего-то развернувшись в пол-оборота и постреливая пугавичными глазками, - мы ж тебя никогда не тормазнем. И друзей твоих никогда не тормазнем, и родственников дальних тоже не тормазнем, и бабушку твою, и внучку… - говорливый псевдо капитан запнулся, полагая, что с «внучкой» он переборщил, но сморгнул и продолжил – ты нам растолковал доходчиво, мы все поняли! Машины твои не трогаем. И не тронем, боже упаси! Ты же наш мобильный знаешь. Назад пади с фурами двинешься, так ты звонкуй, Вадим Иваныч… трассу, как говорится, откроем!
- Локалку ты на зоне блат комитету скоро открывать будешь!
- Ну что ты, Вадюша, ну что ты! Ты ж такой человечище душевный, просто сама доброта! По что кошмары такие наводишь… прими вот горилочки домашней. Жинка моя специально для меня эксклюзивит… на корочке лимонной, - ряженый цыкнул подельнику, и тот шустро, как хорёк, нырнул в «жигулёнок» и выволок пол-литровую банку со стерильно прозрачной золотистой жидкостью.
- Спаси. Господи, спаси Господи, - ответил Вадим, принимая дар и передавая его мне. – Ждите, скоро будем.
Скоро будет Запорожье… Тягуны, подъемы, спуски.
И ливень.
(Продолжение следует)
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
