Этот аккаунт заведён по просьбе Андрея Ханжина, который в силу обстоятельств не может управлять им непосредственно.

По любым вопросам Вы можете оставить свои комментарии здесь, либо написать в ICQ 462-493-984 или на электронный адрес: moscow_underground_73@hotmail.com.

Распространение представленных в журнале текстов приветствуется

В день его освобождения начался ураган. Это так говорят, «в день освобождения», хотя освобождали в том лагере всегда с утра. Тем более в субботу. По приговору дата окончания срока приходилась на воскресенье. Но всех воскресных освобождали в субботу, по выходным спецчасть не работала, поэтому необходимые документы готовились в пятницу и с вечера передавались дежурному по колонии – ДПНК. Часам к семи утра отбывших срок арестантов вызывали на вахту и …
Погода испортилась с вечера. Сначала набежали пятнисто-черные тучи и замерли вдруг, заслонив жирные летние звезды. Посыпался мелкий дождь. И уже к рассвету – сумеречному из-за непогоды – прорвалась стихия. Ураганный ветер. Сорванной жестью шваркнуло по хребту кошку Копейку. Ледяная небесная вода. Мрак. Умирать неохота, не то что освобождаться.
Захар сидел в ленкомнате 10-го барака. Эти кафельные телевизионные закутки, где по вечерам и до глубокой ночи полсотни вынужденно воздержанных мужиков таращились на оголяющихся экранных телок, по привычке называли «ленкомнатами», хотя одемокраченные вертухаи обозвали их как-то иначе. Трудно запомнить – как.
Захар курил. Ночью почти не спал. И с пяти утра высадил уже сигарет восемь. Отчего-то ему не было радостно. Со второго этажа – из спального помещения – спускались к нему приятели и прочие, всякие – хлебнуть по кружке айвового самогона из голубого эмалированного ведра.
Причащающиеся совершали одну и ту же ритуальную процедуру: зачерпывали, вливали в себя, крякали и безразличными голосами говорили обычное: «Волюшки тебе золотой, Захар, фарта и масти!»
Вообще на освобождение принято заваривать ведро чифира, но Захар решил выставить ведро самогона, который Валерчик Минводский гнал всю ночь из айвовой браги в котельной на промзоне.
В телевизоре шепелявила Буланова.
Буря не унималась. Минуло восемь утра, девять, десять… Небо чуть просветлело. Летние непогоды коротки. И Захар увидел в окно, как от штаба к бараку, придерживая рукой кепку-пидорку, восьмериками оборачивая лужи, быстро семенил шнырь Фокус.
- Ты че, Захар! – запищал (голос такой) Фокус, - Там в штабе на ушах все! Ты че! Короче, поканали на волюшку, Захарик!
Захар расстегнул браслет, снял часы, усмехнулся и протянул их Валерчику Минводскому – вместе хавали пять лет.
- Держи, будешь расстояние до звонка замерять.
И пошел в сырость.
Буря чуть скисла. Ливень ослабел. Пока расписывался в бумагах «получено – сдано», пока выслушивал смешные и нелепые наставления от дежурного – «…стать полноценным гражданином нашего общества» - дождь стал просто моросящим. Бандитская погода.
На последней вахте в сотый раз назвал фамилию-имя-отчество, год рождения, место, статью, срок, начало срока, конец… В сотый, в тысячесотый раз.
- Когда обратно ждать? – пошутил прапор (морда фруктом киви) в амбразуре дежурки.
- Я больше не сяду.
- Ну-ну…
( дальше )

Ты будешь падать, а музыка будет взлетать.
Эти короткие звуки с поправкой на вечность…
Ты проживёшь, не останется даже следа,
Музыка только, которой ты нас обеспечил.
Будем беспечны теперь. Ожиданье потерь –
Всё позади, мы потеряны где-то в начале.
Ты упадёшь, согласившись из песни уйти.
Ты замолчишь, нам покажется, мы замолчали.
Вот наша память – зелёная склянка вина,
Ящик стола, непрочтённая скатерть газеты.
Мы будем думать, что ты себя выпил до дна,
Ты позабудешь слова в благодарность за это.
Музыка – это искусство снабжать тишину
Сердцебиеньем, раскладом нездравого смысла.
Музыка – вверх, ты, естественно, глубже ко дну,
Где наслаждаясь собою живут оптимисты.

Я ждал тепла, оно не прижилось
В моей душе. Я сочиняю книгу
О том, как я и лето жили врозь.
Из Ячменево пишут: едем в Ригу…
Новосибирск кричит, что надо жить.
Вот helen_log , ей нравятся созвучья,
Вот manazarubovich… подскажи,
Чем эта жизнь безжизненности лучше.
В утробе стен, где нечего терять,
Мне перестуком пишет djeltopuzjik.
Я слышу стук, я с ним иду гулять
В мешок двора. Спасибо этим музам
За то, что обитаю не один,
А с вирусом любви из интернета.
Я знаю, я лирический кретин
С невестами, которых ищет Света.
Всё жду тепла, чтоб снова заболеть
Отчаяньем с такой же заражённой.
И вновь живу, и вновь хочу смотреть
На фото тех, кто не годится в жёны.

Тебя ударят в тот момент,
Когда ты будешь безоружен,
Когда покажется тебе,
Что ты врагам уже не нужен.
Ударят сзади, подло, так,
Круша мечты наивных книжек
О том, что благороден враг.
Нет. Бьют, чтоб ты уже не выжил.

Послушай как станет она говорить
О силе, о том, каким должен мужчина
В глазах проницательной женщины быть.
Послушай её. Ничего не случилось,
Ты просто ослаб, обленился, обрюзг,
Забыл своё имя, клыки стали гладки.
Ты просто ослеп и за ниткою бус
Не видишь волчицу. И волчьи повадки
Влюблённой в тебя королевы Марго
Не чувствуешь. Бродишь, наевшись покоя,
Бессмысленно молишь бессильных богов
О чём же…о росте карьеры…С тобою
Сыграла судьба в сумасшедшего. Ты
Сдавал, тасовал – всё краплёные карты.
И глупых пиковых шестёрок мечты
Утешили чахлого – ёлки, петарды,
Подержанный «мерс», отдых в Турции, сон
Не сбудется, ты не проснёшься отсюда
Героем Эллады. Пищит телефон,
На кухне немытая тухнет посуда…
Жак Понц, дуэлянт, Петер Торрес – они
Сложили законы дуэльного боя.
Мужчины. Поверь ей, они не одни
Из гроба ли, ада ли, ржут над тобою.
Поверь ей, волчице, она знает как
Вдыхать и пьянеть от кровавого неба.
Ты просто растаял, расплылся, иссяк
И думаешь как очарованный: где бы
Отвлечься, развлечься…Послушай её,
Она тебе тихо прошепчет о вечном,
О страшном пути, о войне. Вороньё
Прокаркает вслед, и тебе станет нечем
Оправдывать жижицу трепетных вен,
Забывших как палит артерии пламя.
Послушай её и она скажет – кем
Ты должен считаться теперь между нами.

Андрею нужна юридическая помощь адвоката и правозащитника.
( контакты )

Конверты мои никуда не уходят
И не уходили. Какой от них прок.
Из опыта жизни извлёк, что свободен
Бывает лишь тот, чей закончился срок.
Шаманит шарманка глухих переулков,
Сюжет повторяется день ото дня:
Минутные встречи в эпоху разлуки
По прерванной линии судеб звонят.
Колдует шарманка житейских историй.
У псковской селянки родился арап.
На кухне одной и в одном коридоре
Встречаются Токио и Ленинград.
Толкаются мнения в тесном трамвае –
Кто едет на Запад, а кто – на Восток.
Татарин француженку приобнимает
И шепчет, что все мы по ходу дорог
Прибудем в свои коммунальные гнёзда,
И каждый получит – к чему прирождён.
Но так же свисать будут шишками звёзды
И так же сиять будет рыжий плафон.
Закончится срок и для этой России,
Но те же берёзы на тех же постах
Опять рассмеются над ивой плаксивой,
И люди срифмуют их смех на листах.
Шаманит шарманка тягучим напевом
Из ватных сердец выжимая слезу.
В подъезде целуются Рыбинск с Женевой,
Мурлыкая песни британки Алсу.
Да спьяну буянят ростовские инки,
Не то чтобы ради идеи, а так –
По давней традиции вечной глубинки
Столичному оку приделать синяк.
Шаманит, шаманит шарманка Сибири,
Шарманит принцесс нефтяных кружева,
По прежнему чтит православных валькирий
И смотрит в глаза иудейского льва.
Закончится срок этих княжеств таёжных,
Но будет всё так же гудеть Ангара,
Весной заливая собой бездорожье
И брошенные навсегда трактора.
Шаманит сосед мой, шаманит соседка,
По кругу их вечные жизни бредут,
По тем же степям, где разрушили предки
Московской ордой Золотую Орду.
И тысячи раз перетрутся границы,
Истлеют кокарды державных знамён,
На Клязьме воздвигнется новая Ницца,
Из Бронниц улиткою выползет Бонн.
И этой России закончится тоже
Отпущенный временем святости срок.
Но будет всё в том же пылить бездорожье
С пустыми бидонами грузовичок.
И будет веками шарманить шарманка
Обыденных тысячелетий мотив,
И тронуться в путь сыктывкарские янки,
И так же однажды сопьются с пути.
И письма мои никогда не прибудут
По вычеркнутым из судьбы адресам.
Из опыта жизни известно, что всюду
Мерещится то, чем являешься сам.

Потому что один, потому что зима,
Потому что деревья опали –
С сигаретой в зубах не сойти бы с ума
От хохочущей в зубы печали.
В этой вечности плыть, как в тяжёлой реке –
Только веруя в силу теченья.
Потому что себя пережил налегке,
Для тоски не имеет значенья.
Только видеть бы как расползается лёд
От пылающей солнечной спицы.
Потому что когда-нибудь время уснёт,
В эту полночь секундам не спится.
Потому что один, потому что снега,
Потому что проносятся мимо
Непригодные к жизни моей берега,
Я не сплю. Я курю. Не сойти бы…

Закончился бы срок в один надрез,
Истёк как молоко в бутоне мака,
Сгорел травой…И я бы с ним исчез
На тропике прокуренного Рака.
Канают пьяно девки Живанши
По улице Бакинских комиссаров.
Утечь бы вслед за дымом анаши
На черномазый пляж Мадагаскара.
Московский непрерывный декаданс
Во двориках Бутырского централа.
Я падаю как сбитый жизнью ас
На дно пустого винного бокала.
А мог бы мацать целочек Готье
Или священных местных прошмандовок,
Кукушкино гнездо искать во тьме
Своих шизофренических наколок.
Роман бы сочинил, как Керуак,
О жизни на этапных перегонах,
Где персонажи злых фольклорных саг
Журнальным умиляются иконам.
Закончился бы срок в один глоток
От барбитуры кактусовой водки.
Я подавал бы Йовович манто
И целовал бы тень её походки.
О, дамы преподобного Карден,
Я ваш осевший в камерах попутчик,
Я остров всех покинутых Елен.
Хотя, конечно, остров невезучий.

Девушка ищет опасного друга.
Девушка часто смотрела журналы,
Видела разных: блондинов и смуглых…
Не было в этих журналах опасных.
Девушка нудные книги листала,
Глупые книги из классики дури,
Федор михалычей и воннегутов,
Даже какого-то витязя в шкуре,
Даже Печорина…этот как будто
Сукою был – вот такого хотелось.
Только давно эта сука служила
Где-то в Чечне, и кого-то пришила,
Впрочем, как сказано, давнее дело.
Девушка ищет опасного друга.
По телевизору ловит сюжеты:
Быков, Солоник, Лимонов, Удугов,
Полумерзавцы – но нету отпетых.
Разве, Солоник…вульгарный мокрушник,
Нет, не подходит. Наверное, Олдмен
В фильме «Леон» поразил её душу,
Впрочем, кино понарошку, игрушки
Мэдсен и Рурк – остальных и не помнит.
Девушка сложного ищет подонка.
Девушка, кстати, не пьёт и не курит.
Знает по-фене «волына» и «шконка»,
Педиков видит на теле-«культуре»,
Додиков на федеральных каналах,
Дегенератов на красных феррари,
Приспособленцев в предвыборном списке,
Беглых барыг, что теперь по-английски
Головы дурам политикой парят.
Много дурных. Неприкаянных мало.
Девушка ищет опасного друга.
Моррисон. Менсон, Рамирес, Гевара.
Ангела с тяжким душевным недугом:
В правой «берета», а в левой гитара.
Гумберт ничтожен без пиздостраданья,
Бродского если б Долорес читала…
Девушка ждёт не Руслана, - Рогдая.
Много похожих. Действительных мало.

Отчего приспичило выбираться из Вильнюса в такую отвратительную погоду, в сумеречный снегодождь, черт знает… Что-то обломалось в душах, нарушилась гармония, вот и отбыли. А могли бы…
А могли бы и зиму пережить, а не только тоскливый прибалтийский ноябрь 1981-го. Гитка тогда еще обитала в отдельной квартире на первом этаже древнего, как сам Гедеминас, дома в старинной части литовской столицы. Чуть подняться по брусчатке бывшей улицы Горького – кривая такая улочка, как биография Алексея Максимыча – черт знает, как теперь называется эта улица. Да и Гитка там давно не живет. И живет ли вообще?
Почему-то кажется, что все умерли.
Не в этом суть.
Просто могли бы дождаться лучшей погоды. Тем более, что Вайва – еще одна чумовая литовская мажор-хиппи – загоралась амурной страстью к Шмелькову, и даже позволила хозяйничать в домашнем холодильнике, когда ее родители отправлялись служить родине. И рядом с холодильником стояла трехведерная бутыль сладенького домашнего вина. Можно, в общем, зимовать.
Ночевали у Гитки.
Полное имя – Эгидия. Фамилия стерлась в файлах памяти. А может и не было у нее никакой фамилии… Зачем ей фамилия?
Очкастая макушница 23-х лет. Точно такой же внешности, только минус наркотики, была учительница физики, ставшая секс-символом для 6-го «Б». Точно из такой же породы, минус физика, оказалась поразившая меня насмерть Ксюха Гончарова. Устойчивый психотип единокровной самки. Но то было «до» и «после». А Гитка случилась тогда, в ноябрьскую хмарь восемьдесят первого.
«Двигать отсюда надо» - прохрипел Шмель, наблюдая, как приличные, в общем, девушки запивают вымолотую в пыль маковую солому кислющим пойлом под названием «Гинтаро крантас».
Сожитель Гиткиной сестры Гражины – водила из городского медвытрезвителя – в тысячный раз прослушивал на бабиннике «Джулай монинг» Юрай Хипа… Прослушает, перемотает, снова: та-ла-ла… дерьмо это, навроде группы Стаса Намина… только на инглише.
Шмель не выдержал.
- Все, отваливаем!
- Давай. Только к Мире заскочим, жареную нутрию в дорогу возьмем. Все равно к вокзалу.
У Миры были ослепительно белые, именно белые, как снег на солнце, льющиеся густые волосы. Натуральных волос такого цвета я никогда больше не видел. И Мира жарила нутрий. И ела их.
Только железнодорожный вокзал оказался бесполезен. «Собаки» в сторону Белоруссии давно ускакали. А о поездах и говорить-то смешно… Пятнадцать копеек у нас на двоих. И алюминиевая кастрюлька с жирной толстошкурой водяной крысой домашнего приготовления.( дальше )

Давай, играй, дроби мой подоконник
Ударами порывистых дождей.
Мне отчего-то весело сегодня,
Мне отчего-то верится в людей
Настойчивых и мужественных.
Ночью
Я пропаду, меня задушит сон,
Мне не уйти от вышколенных гончих
Мышиной масти с просинью погон.
Давай, играй, свисти порывом ветра
В расщелину немытого окна.
Я знаю, свист – поганая примета,
Которая всегда была верна
Законам кабинетной хирургии,
Печати и клыку на кадыке.
А мы с тобой, любимая… мы сгинем
От радости. Бессмертия макет
Был в том монастыре, где я равнялся
Ничтожеству, гордыню рассмешив.
Я над собой как маленький смеялся
До одури, когда остался жив.
Давай, играй. Здесь все так музыкальны,
Что лучше удавится на струне,
Чем подвывать по-девичьи печально
Стране
Тране
Ране
Ане
Ае…
А мы с тобой, любимая, исполним
Причудливый супружеский фокстрот.
Я буду спать, мне будет сниться холмик
Весь в васильках. Ты будешь красить рот
И пачкать красным краешек стакана
За мой неугомонный упокой.
Играй, играй, звезда телеэкрана
Из хроники про кражи и разбой.
Мне отчего-то весело сегодня,
Я чую запах нефти и тюрьмы,
Дождь долбится в железный подоконник,
В окошко, за которым были мы
Вдвоём. Но перепродана квартира,
Завял цветок, меня прикончил сон,
Пьют горькую загонщики в мундирах
За васильки на гробиках погон.

28 мая 2009г.

Не вымолюсь на эту черноту,
Пока не захриплю от наслажденья
Внезапной слепоты.
Ночь на спирту
Настояна, в ней плавают растенья
И тени человеческие.
Тьма
Втекла в глаза слюной чернильных капель,
В одном зрачке – бардак,
В другом – алтарь.
На сжатом сердце графика царапин.

Надеждой жить, что бешенство пройдёт,
Что сердце расцарапанное сможет
Зализывать себя – у сердца рот
Без языка. Обсасывая гложет
Пустой десной зимы прошедшей хрящ
И затяжными давится ночами.
Идёт слепец. За ним шагает плащ,
Китайскими пошитый сволочами.

Внезапной слепоты счастливый смех.
Не вижу! Это высшая награда –
Нигде и никогда не видеть тех,
Кто на земле командует парадом.
Нигде и никогда не замечать
Гербов, крестов, рекламных транспарантов.
Смотреть в себя.
Систему изучать
Своей судьбы.
Считаться эмигрантом,
Отъехавшим за пивом… навсегда.
Пусть сумасшедшим кажется недугом
Сердечная густая слепота,
Прозревшему последняя подруга.

От стрёмных веществ, перемешанных с кровью,
Рас-ка-лы-ва-ет-ся с утра голова.
Валяется рядом раскрашенной молью
Как будто бы девка. Как будто жива.
Жива. Поплелась полуголая в кухню
За дозой морфы. Надоело смотреть,
Как выберет куб и без памяти рухнет,
И снова не сможет во сне умереть.
Задержится жизнь на какой-то основе,
В каком-то одном провисит волоске,
Змеёй проберётся в молекулы крови,
И девка очнётся в смертельной тоске.
Жива. Видно есть в этом диком верченье
Невидимый людям действительный смысл,
Единственное, чёрт возьми, облегченье,
Которого так добиваемся мы.
Бешусь я, со злости её обзывая
То «девкой», то «тварью»…И сам не пойму.
Мне кажется, девочка эта – святая.
Закурит, и слёзы как звёзды в дыму
Мерцают и гаснут. И неторопливо
Вливается в вену убийственный сок.
Она умирает как будто счастливой,
Как будто её поманил к себе бог.

Меж пальцев сигарета с ободком.
Прочитанные письма – листья клёна.
Когда один, понять себя легко,
И отчего-то верится влюблённым.
Ну что же, грусть, глотни со мной вина,
Мы в этом мире трепетные тени.
Когда один – жизнь выпита до дна,
И верится стихам и сновиденьям.
До фильтра сигарета догорит
И я сгорю с ней ночью этой скушной.
Когда один, то сердце не болит,
Оно лишь умирает равнодушно.

Запах города. Звуки его. Паутины деревьев.
На запястьях каналов наручников клещи-мосты.
Неумытых проспектов неровные, пыльные звенья.
И столбов электрических вбитые в землю кресты.

Равнодушие – это игра, это взрослая маска
На испуганных лицах наученных жизнью детей.
Разве кто-то не знает, чем будет закончена сказка
В пересказе ведущих эфира дневных новостей.

Почему…Почему! Почему! Бесполезно и глупо
Вопрошать у гробниц о значении памятных дат.
Все чужие ответы похожи на вскрытые трупы,
Из которых о жизни своей не узнать никогда.

Все чужие уставы – запреты для непосвящённых.
Послушания тайнопись скрыта в газетной строке.
Но смотрите: сидит истукан с пьедестала смещённый,
Управляя гранёным стаканом в дрожащей руке.

Символ города – тени его. Засекреченный номер
Магистрали, проложенной прямо в заоблачный свет.
И безлюдно в толпе, и душа в поэтической коме
Увидала, что места для лирики нет.

Нет закатов, рассветов, весны и случайного слова,
Что в губах задержавшись на помощь зовёт небеса,
И негромкою верой своей сотрясает основы
Тех доктрин, из которых для города скроен фасад.

Почему? Почему! Почему эта мёртвая маска
Прижилась на лице и глаза уже выдавил гипс.
И в будильнике сердца застыла кровавая смазка.
И с тех пор не понять, горожане откуда взялись?

И с тех пор увязалась за городом смутная слава,
Будто звуки его, будто запах его – стон и гарь.
Но известно: дворцы и гробницы – всего лишь оправа
Пятаку, над которым болтается ржавый фонарь.

“Kiss” – это Kinder SS. Популярная в начале 80-х татуировочка, никакого отношения к одноименному заграничному ВИА не имеющая. Все оттуда же растут буковки, из «блатной романтики сопротивления режиму» - как определил это состояние души журналист Свинаренко. Хорошо определил.
Романтика сопротивления.
Не блатная.
Не диссидентская.
Панковская.
Я старый-старый-старый-очень старый панк… Это сложившаяся в результате естественного социального отбора национальность. Это народность, а не шмотки от Вивьен Вествуд. Панк – это дезавуирование всяких понятий, омертвевших понятий, отслуживших свое понятий, но еще продолжающих жить в человеческом сознании, подобно раковой опухоли. Панк – это отмена привитых идеологических рефлексов, насмешка над величием ничтожеств, попытка опровергнуть те догмы, которые очевидно завели человечество в тупик.
Мой личный «панк» - это выход из мира лишних вещей. No future. Вместо «светлого будущего». Это уровень содержания темноты в кровеносных сосудах. Отказ от будущего ради настоящего. Не моего личного настоящего, поскольку оно трагично, как у всякого, прокладывающего путь. А настоящего для тех, кто пойдет дальше меня, в иное настоящее, туда, где нет «светлого будущего». Почему именно «светлого»?
Я не люблю светлое, я люблю тяжелый мускат, черный бархат, поэзию Моррисона, мне ближе полумрак и музыка «Ангелов на краю вселенной». Меня влекут слабо подсвеченные контуры, глубокие тона, впадины, выступы, рельеф… Закат над Саянами, старая Рига, Подколокольный переулок, лесные чащи, в которых заблудились полуразрушенные города… Я равнодушен к «яркости», мое сердце не замирает от солнечного света, меня изматывают лампы дневного освещения. Мне не нравится Клаудиа Шиффер, мне нравится Пи Джей Харви.
У меня проколото ухо.
На моем левом предплечье, с внутренней стороны, изображена лохматая башка с повязкой на лбу, через которую жирно прописано – PUNK. 1982 год. Туберкулезный корпус Матросской Тишины. Старые, воспитанные большевистской ортодоксией, зеки. Чифир на теофедрине. Предельно примитивный мир. На человека в разноцветных трусах уже поглядывали с подозрением: не пидор ли? Идеальный материал для строительства духовного концлагеря. А тут … панк. Уголовнички, омоновцы и директора совхозов имеют жестко консервативный склад ума. Все, непохожее на них самих, кажется им враждебным. И они защищаются нападением.
Я не могу объяснить, почему я еще жив.( дальше )